Какие знакомые тебе домашние приборы были незнакомы дедушке и бабушке

Какие знакомые тебе домашние приборы были не знакомы - worthlathellpen.tk

Ответ на вопрос: Какие знакомые тебе домашние приборы были незнакомы дедушке и бабушке в твоём возрасте?. Пожалуйста, помогите! (4 класс. А. А. Вахрушев, О. В. Бурский, А. С. Раутиан. школа ). Какие знакомые тебе домашние приборы были незнакомы дедушке и бабушке. в твоём возрасте? Ответ на вопрос: Сохранить: Яндекс.Коллекции .

Дядя Яков знал немецкий язык, и немцы использовали его в качестве переводчика. Ему удалось бежать из плена. Он воевал в партизанском отряде, где у него не сложились отношения с командиром-антисемитом. Ему дали 10 лет лагерей. Дяде ещё повезло, что судья оказался евреем, а ведь могли и расстрелять. Он отбывал наказание в Воркуте и после освобождения не имел права проживать в крупных городах.

Дядя Яков так и остался жить в тех краях, там и женился. Когда ему разрешили вернуться в Ленинград, у него уже было трое детей. Другие родственники Есть у меня двоюродный брат Саша Эпштейн, который до сих пор живёт в Ленинграде.

Он с женой Любой почти каждый год приезжает в Израиль, где с начала х годов живёт их старший сын Юра. Саша - старший сын моего дяди Исаака. А его второй сын - Толя Эпштейн и его жена Клара в Израиле с года. Есть у меня ещё двоюродные братья. А потом он сам уехал в Америку. В Москве живут две мои двоюродные сестры со стороны папы - Элла Александровская Таратута и её младшая сестра Светлана Смирнова Таратута.

Обе навещали нас в Израиле. Многие из моих дальних родственников живут в Израиле с года. Одна из них, Това Ариэли, написала историю семьи Таратута и составила семейное дерево. У меня есть её книжка на иврите. Она была намного младше сестры, ей тогда исполнился 21 год. Бабушка рассказывала, что до революции выезд из страны был свободным: Бабушка переписывалась с младшей сестрой.

Ида Таратута Аба Таратута. Негрустные воспоминания

В году Хая-Ита даже приезжала в Ленинград повидаться. Моя американская троюродная сестра Дана внучка Хаи-Иты в е годы была студенткой юридического факультета и проходила адвокатскую практику у Ирен Маниковски, которая возглавляла одну из организаций, боровшихся за свободу советских евреев.

Случайно ей на глаза попался список ленинградских отказников, где была указана наша фамилия и домашний адрес. Она отправила нам письмо, завязалась переписка. А личное наше знакомство с Даной и её семьей состоялось много лет спустя, когда она приезжала в Израиль. Мы тоже побывали у неё в США. Первая жена нашего сына Миши была из семьи отказников Цимберовых.

Мы с ними дружили с начала х годов. В самолёте, кроме нас, оказалась только одна семья, которая отправилась из Вены в Израиль. Все остальные, в том числе Цимберовы, выбрали США. Так наши пути разошлись. Эвакуация Я родился в году в Ленинграде, и всегда жил там кроме трёх лет эвакуации.

Когда 22 июня года Гитлер напал на Советский Союз, мы были на даче на Украине, и нам с большим трудом удалось вернуться в Ленинград. Мой папа на фронте не. В военкомате он начал кашлять в лицо военкому, сказав, что у него туберкулёз, и его освободили от военной службы. А дядя Исаак получил освобождение, воспользовавшись документами своего брата Эмиля. Так что наша семья была не очень патриотична. В августе года мы всей семьёй уехали из Ленинграда на Южный Урал, в город Троицк.

Нам тогда было всё равно куда ехать, а в Троицке с давних времён проживали пожилые дальние родственники моей тети Полины, жены дяди Исаака. При посадке в поезд вагоны приходилось брать штурмом. Вещи закидывали через окна, а сами пробивались через двери.

Видеть во сне бабушку

Это было 24 августа года, но поезд в тот день не отправился, а отошел от станции только на следующее утро. Как потом выяснилось, состав, который ушёл накануне, немцы разбомбили около станции Мга.

Мы тоже видели немецкие самолёты, они кружили над нами, но бомбы не сбросили. Добирались до Троицка около трёх недель. Это был небольшой по российским меркам город, где все дома были одноэтажные, деревянные. В единственном каменном двухэтажном здании помещалось отделение милиции. Мы снимали комнату в доме, где в одной комнате жила сама хозяйка, вторую занимала татарская семья с тремя детьми, а в третьей -.

Мы жили в этой комнате впятером: Во дворе были сараи для скота, а летом коров собирали в стадо и пасли. За коровой, которая давала всего несколько литров молока, ухаживала мама. Эту корову потом обменяли на другую, но она давала молока ещё меньше. Поэтому её обменяли на третью, которая давала уже литров двенадцать. Из молока делали сметану, а из сметаны взбивали масло. После этого на продажу молока уже не оставалось. Когда у коровы родился телёнок, то его две недели держали в той же комнате, где мы жили, а потом обменяли на молоко.

Он был единственным в семье, кто имел право на получение белого хлеба из-за обострения язвы. В Троицке ему сделали операцию, и очень удачно. Дядя Исаак со своей семьёй жил отдельно.

Он по профессии инженер-строитель и работал по специальности. В эвакуации были разные дополнительные заработки, на которые я тоже ходил. Во время войны существовала карточная система для распределения продуктов питания среди населения. Были карточки, по которым можно было купить определённое количество хлеба и другие продукты, которые, кстати сказать, не всегда были в магазинах.

Из карточек вырезались купоны, которые магазину были нужны для отчётности - чтобы не продали чего-нибудь лишнего. Кроме как по карточкам, ничего из продуктов купить в магазине было.

Когда мы приехали в Троицк, мне было шесть лет. Как-то я шёл по улице, а навстречу - группа местных мальчишек и девчонок. Одна из них была намного старше меня и, видимо, была у них заводилой.

Они меня слегка побили, объяснив, за что и. Так я получил первый урок антисемитизма и с тех пор благодарен за этот урок. Второй урок я получил в школе, когда пошёл в первый класс в году в возрасте восьми лет.

Даже в таком захолустье, как Троицк, был по крайней мере один еврейский молельный дом. В Йом-Кипур бабушка Адель, соблюдавшая в этот день пост, ходила туда молиться. В городе находилось землячество польских евреев, которые бежали в Советский Союз от немецкой оккупации.

Мы дружили с несколькими семьями польских беженцев. Они старались вести прежний образ жизни, и как-то это им удавалось. Однажды меня пригласили в польскую семью на обед. Обед состоял из нескольких блюд, а подавала к столу экономка. На меня это произвело неизгладимое впечатление При первой же возможности все поляки уехали, некоторые даже ещё во время войны.

Мой дядя Эмиль, который был совершенно замечательным человеком, из праведников, полюбил очаровательную польскую девушку. Она была согласна выйти за дядю, но поставила одно условие - он должен уехать с ней в Польшу. Однако бабушка не позволила дяде это сделать. Она у нас в семье была абсолютным диктатором и командовала не только детьми и внуками, но также сестрами и братьями. В итоге дядя Эмиль остался холостым почти до конца своих дней. Возвращение в Ленинград В Троицке мы прожили три года с го по йа затем вернулись в Ленинград, что было совсем непросто.

При советском режиме существовала система прописки. Это означало, что гражданин не имел права на свободный выбор места жительства - в каждом случае требовалось разрешение местных властей. Хотя наша семья до войны жила в Ленинграде, мужчинам пришлось завербоваться на работу в маленький городок в Ленинградской области, чтобы получить право на возвращение.

В наш вагон поместились десять семей, там же были сложены вещи, на которых все спали. Поезд шёл медленно, часто останавливался и долго стоял на станциях. Путешествие продолжалось три недели. По приезде в Ленинград мы сначала поселились у бабушкиного брата Моисея. Две наши комнаты в коммунальной квартире, где проживали девять семей, были заняты семьёй, остававшейся в Ленинграде во время блокады. Сначала они разрешили нам поселиться в одной из комнат, а затем освободили и вторую.

В этой квартире мы прожили тринадцать лет - до года. В Ленинграде я почувствовал в полную силу антисемитизм - и не только на улице. Мы жили на Лиговской улице - это был криминальный район, за которым худая слава закрепилась ещё с царских времён. Жуткие хулиганы были в моём классе, да и во всей той школе. Меня постоянно били и оскорбляли. Бойцовских качеств у меня тогда не было, к тому же я там был единственным евреем. В конце концов, родители перевели меня в другую школу, расположенную в центре города, хотя и здесь в конце войны в канализационных люках жили бомжи [4].

Там я проучился со 2-го до го класса. В этой школе обстановка была нормальная, в нашем классе было много евреев. А когда я оканчивал школу, то половина одноклассников были либо стопроцентными, либо наполовину евреями. Совместное обучение в СССР ввели позже, кажется, через год после того, как я закончил учёбу.

Учился я неплохо, но отличником не. Математику знал хорошо, даже в олимпиадах участвовал. Нашему классу не дали ни одной медали, хотя у нас был один круглый отличник по фамилии Авербух - наполовину еврей, но антисемит.

Школьное образование в советской России было приличным, во всяком случае в крупных городах. Но выпускники сельских школ имели очень слабую подготовку, даже те, у кого были золотые медали.

Предстояло сдать восемь вступительных экзаменов. Первым был письменный по литературе, и мне поставили неудовлетворительную оценку за сочинение. Это был тяжёлый удар. Провал на экзаменах означал, что меня заберут в армию, а этого мне совсем не хотелось. В Советском Союзе, как и сегодня в России, существовала обязательная воинская повинность.

Но те, кто после школы поступил в институт, получали освобождение. В то время почти во всех высших учебных заведениях студенты изучали военное дело и вместе с дипломом получали офицерское звание.

После этого могли вызвать на военные сборы, но это уже не было настоящей армейской службой. После провала на первом экзамене я два дня был в шоке, а затем подал апелляцию. В апелляционную комиссию вместе со мной пришли ещё девять человек, и все они были евреями. Преподаватель, который проверял сочинение, достал мою работу. Смотрю, а она вся исчёркана красным карандашом, которым исправляют ошибки. Оказывается, там точку не поставил, тут зачтена ошибка внутри взятого в скобки текста.

Перед сочинением нас предупредили, что, если сам обнаружил ошибку, то это слово или предложение следует не зачеркивать, а взять в скобки. Это давало возможность сдавать экзамены дальше, и остальные семь предметов мне предстояло сдать за оставшиеся две недели. И вот я пришёл сдавать физику. Именно к этому предмету я был готов очень прилично - со мной занимался опытный репетитор из высшего учебного заведения. Сижу, готовлюсь к ответу.

Парень рядом просит помочь. Из трёх экзаменаторов выбрал наиболее, на мой взгляд, подходящего, дождался, пока он освободится, и пошёл отвечать к. Он первым делом спросил, что это за фамилия такая - Таратута и почему у меня другой экзаменационный лист. Я объяснил про апелляцию. К нему тут же присоединились ещё двое. Я быстро ответил на вопросы билета.

А потом они втроём спрашивали меня ещё целый час, а может, и. По всему чувствовалось, что на физике меня хотели завалить. Хотя были предметы, которые я действительно плохо. Например, химия - я её до сих пор не знаю.

К немалому удивлению экзаменаторов я отвечал на все, даже самые каверзные вопросы. А других вопросов, специально заготовленных для такого случая, у них, очевидно, не. На письменной математике выяснилось, что я был единственный, кто правильно решил предложенную задачу. Но и это меня не спасло. В результате мой средний балл на вступительных экзаменах оказался ниже, чем проходной.

Я успешно сдал первую сессию, после чего меня зачислили в студенты. В том году умер Сталин, но дело его ещё жило. Со мной сдавали экзамены очень талантливые ребята, один знал математику на уровне, далеко выходящем за пределы школьного курса. Но в Ленинградском университете его срезали именно на математике.

А в знаменитом Московском университете имени Ломоносова существовала целая команда специально подобранных экзаменаторов, которые не допускали поступления еврейских ребят на математический факультет. Диплом писал в Пулковской обсерватории под Ленинградом, и мне должны были предложить там работу. Но на распределении, состоявшемся после защиты диплома, мне вообще ничего не предложили, хотя по закону выпускники советского вуза в обязательном порядке получали направление на работу по специальности.

Комиссия была в замешательстве. Меня попросили выйти, чтобы они смогли посовещаться. Когда я вернулся, мне предложили Ижорский завод, выпускавший продукцию тяжёлого машиностроения и не имевший, естественно, никакого отношения к астрономии.

Это же не моя специальность! Да мы тебя на Дальний Восток пошлём!. А тут случилось, что осенью года был запущен первый советский космический спутник.

На математико-механическом факультете создали группу наблюдения за спутником, руководить которой назначили доцента Александра Васильевича Ширяева. Он был человеком, безусловно, честным, но наивным, не понимал, в какой стране он живёт и как в этой стране относятся к евреям. В университете было известно, что я остался без распределения, и Ширяев пригласил меня в свою группу. Но ему сказали, что изменить ничего.

Вот если бы у меня был свободный диплом Он, думаю, не понял, в чём истинная причина. Я поехал на Ижорский завод с целью получить свободный диплом. Прихожу в отдел кадров и спрашиваю: Может, вам не нужен специалист с дипломом радиоастронома? Ну не отпустили, что делать. Я с горя уехал отдыхать в Крым и вернулся только в конце лета.

После университета Но где-то работать всё равно надо! Приезжаю опять на Ижорский завод, а там уже другая обстановка. Начальника конструкторского бюро нет, а его заместитель не знает, что со мной делать. Вернулся в отдел кадров, где мне посоветовали сходить в литейный цех. Там меня встретил старший мастер, в годах и с усами, похожий на гоголевского Тараса Бульбу. Он, недолго думая, так и написал. С этой резолюцией я пришел в университет, и мне дали свободный диплом.

Это означало, что теперь я могу сам выбирать место работы. В группу Ширяева я уже не пошёл - гордый. Как ни странно, меня туда взяли. Замполит, ведавший набором кадров, не интересовался национальностью принимаемых на работу. Для того времени это было необычно, поэтому там работало довольно много евреев.

Эта фирма ничего сама не производила, а только консультировала. Во дворе стоял украденный у американцев или брошенный ими морской гидрологический буй, его содержимое долго и тщательно изучалось. Все начальники были военно-морскими офицерами, некоторые писали диссертации. В этой организации я проработал два года и за это время научился неплохо играть в пинг-понг, волейбол и в шахматы с контролем времени по часам шашками я увлекался ещё в школе и добрался до первого разряда.

Нет, в чём-то, я, конечно, участвовал в качестве инженера. В испытаниях, например, для чего и была необходима вторая форма секретности. Через год у нас родился сын Миша. В году я в третий раз поменял место работы и до года проработал ведущим инженером. А до того ещё успел поступить в заочную аспирантуру. Возвращение к еврейству Когда я ещё учился на первом курсе университета, у меня возникло желание изучить язык идиш, на котором говорила моя бабушка. Я попросил её заниматься со мной, но дальше первого урока дело у нас почему-то не пошло.

Победа Израиля в шестидневной войне года, когда СССР оказывал всяческую помощь арабам, заставила многих советских евреев всерьёз задуматься о переезде на историческую родину. А после ввода советских войск в Чехословакию мы поняли, что нам в этой стране делать нечего. Мы с Идой сами пришли к такому выводу. В мои школьные годы мы с мамой и бабушкой каждое лето выезжали на дачу на Рижское взморье, где у меня появилось много приятелей.

Обстановка в Риге была совсем другой, чем в Ленинграде. На улице открыто говорили на идиш, это было в порядке вещей. В большинстве учебников задания этой группы единичны, присутствуют не во всех темах, а в некоторых учебных изданиях и вовсе отсутствуют.

Зависимость числа заданий этой группы от возраста обучающихся проследить не удалось. Это касается даже учебников одной линии, одного автора. Не обнаруживается такая связь и со спецификой образовательной области. Задания и вопросы на регулятивные универсальные учебные действия.

Представленность регулятивных УУД в аппарате контроля проанализированных учебников еще более критична, чем личностно-ориентированных. Половина исследованных учебников вообще не содержит задания этой группы. Наибольшее внимание развитие этой группы УУД привлекает авторов первых и шестых-седьмых классов. Эту тенденцию можно отметить как положительную, поскольку в периоды возрастных кризисов механизмы саморегуляции личности претерпевают существенные преобразования.

Однако почти полное отсутствие внимания авторов учебников к развитию регулятивных УУД в классах вряд ли обоснованно.

Ответы на вопросы православной молодежи

Кроме того, предметом раздумий оказывается качественный состав вопросов этой группы. Так, во всех просмотренных учебниках найдено только одно задание на самостоятельное целеполагание. Напомним, что к регулятивным действиям обучающихся относятся целеполагание, планирование, программирование, определение условий осуществления действия, организация исполнения, контроль, оценка, волевые усилия.

Примеры регулятивных заданий и вопросов: Задания и вопросы на логические УУД. Максимум заданий и вопросов этой группы приходится на и 8- 9 классы около трети от всего количества. Они направлены на развитие анализа, сравнения, классификации, подведения под понятие, выявление причинноследственной связи, доказательство и.

Разбейте их на группы в зависимости. Для большей информативности мы разделили их на три подгруппы: В подгруппу заданий на общеучебные УУД в узком смысле вошли задания на поиск информации в разных источниках, ее понимание и преобразование, перекодирование; а также пересказ, выразительное чтение и проч. Характерно, что некоторые виды заданий встречаются исключительно редко, а именно, на составление моделей и схем. Во всех просмотренных учебниках найдено всего 6 подобных заданий.

Переклички случаются и с моим самаркандским детством — там, поначалу пробуждаясь в праведном гневе от пятичасовой молитвы муэдзина, после привыкла спать без тревог.

Или наоборот — нарочно просыпалась без пяти пять, ожидая пения. Теперь же утром, в половину седьмого либо сладко сплю, либо жду заливистых песен колокола с церковной башни. Поначалу тихонько умирала от вечного запаха копченого мяса кругом. Теперь объедаюсь оливковым маслом домашним, маслинами — смятыми, солоновато-горькими, смоквой, рыбой, мягкой сметаной, мятыми апельсинками в ведрах, сельскими киви, похожими на мышиные тушки.

Боялась, будет скучно — но нет: В дождь любой старый город на Адриатике преображается под Венецию. Смоченные теменью влаги улицы отсылают к капризам и плачам красавиц.

Пара домов, столь узко поставленных, что вот-вот стекутся в один, маняще унылый запах моря, тускловатые огни в прекрасной кривизне переулков — и все, считай, ты в Венеции. Шторм среди череды залитых солнцем дней — чудо. Мусорный черный мешок скачет от ветра по террасе, словно в нем кенгуру, а не хлам. Окна трещат, за ними белая пена рвется о камни в море, шум — то ли ветра, то ли воды, то ли магнолиевой листвы. Адриатикой дышат окна каждое утро, и они шумят ею каждую ночь.

На столе ежедневно тосканские картинки, ну или там — натюрморты Караваджо. Даже разливной этот свет будто выплеснут из деревенского стирального таза, полного солнца. Запах устриц, хлеба с рыхлым нутром, подкопченного пршута, мимозовый праздник и балкано-февральский карнавал. Из дверей попадаешь сразу на площадку перед костелом, которому, как и нашему дому, — пятый век. Храм неподалеку — с символикой вольных каменщиков и иллюминатским глазом в поднебесьи купола.

Утром в блюде из мельхиора, которое мы нашли на чердаке и отполировали до блеска, обнаружили елей — в аккурат по периметру донышка. Пальмы похожи на афганских овчарок. С потеплением народ запрудил кафаны, змеино повыползав из теней домов скоро все наиграются демонстрацией себя друг другу и снова вернутся на свои террасы.

Коты выполняют работу ваз, выставленных для натюрмортов — торчат, застывши, в узких окошках и на согретых солнцем подоконниках. Привыкаю оставлять двери незапертыми. В это время года собаки заливаются лаем, обещая теплый вечер, как это свойственно им в деревнях или городах, где площади — величиной с ладонь.

Кажется, здесь раньше жили карликовые люди — настолько все маленькое, — а улицы столь узки, что в переулке в дождь двум зонтам не разойтись. Обедать на террасе, затем пить кофе со сластями, чередуя все сеансами акрилового рисования на стекле. Зеркала изменяют происхождение — с итальянского на мексиканское, благодаря паре-тройке геометрических орнаментов из красного и синего цветов. Стаканы норовят заплясать в буре обосновавшегося на раскрашенных боках калейдоскопа.

Скорее — застать последние взбрызги солнца, пока оно не спряталось за бухтовые горы, потом можно и к кофе вернуться.

Какие знакомые тебе домашние приборы были незнакомы дедушке и бабушке в

Котята на покатых углах черепичной крыши ловят те же ускользающие лучики нежной весенней солнечной звезды. Луна здесь, к слову, повернута арбузным куском, улыбкой — кому Чеширского кота, кому Джоконды — совершенно по-индийски. Все мурлычет внутри и поет, что твои мартовские коты, и это, увы, не аллегория, а самая что ни на есть игра реализма — ибо под нашими окнами усатые скапливаются невиданной толпой и поют развратные свои песни. Почитываю Бабеля боснийский рахат-лукум, конечно, вприкускурадуюсь такому скучному в этой сытости миру и городу.

Европейские мужчины похожи на небритых детей: Шляпы, зонты уколами, жилеты и даже часы на цепочках. Но это — все же у более зреловозрастных местных. В городах непременно ищу историю.

Она есть в Одессе, Венеции; полагаю, в Нью-Йорке и Буэнос-Айресе тоже, конечно — ее просто нет, то есть этой пропитанности всякого стенного кирпича судьбой, историей, жизнью, криками, смехом, плачем, просьбой. Тенью, шагом, сном, полным — к слову — другой жизнью и иными тенями. В города с историей влюбляюсь мгновенно, сразу, одним махом, тут же страдая, тоскуя от любви — так любишь красивых сердитых мужчин и деревья спросите Майтрейи. Бывают глупые города — без истории, вне.

То есть она имеется, но не оставила вмятины, не выработала горечи, нежной боли, не рассеяла пропастей, впадин, провалов, ухабов, в которых бы плакать да утопать.

Такие города могут брать природой — так и ставший ненадолго моим Херцег-Нови ловит своими кустами, пучками, стволами, отсылая скорее к острову, нежели к государству. Зелень, лестницы и лень — вот чего в этом городе с избытком. Кто выглядывает из окошек со смарагдовыми ставнями? Кто ласкает свое зрение терракотовостью крыш?

Кто видит туманы в холмах по ту сторону залива на ужин и брызги солнца к завтраку? Кто живет в этих каменных средневековых домах? Жить во впадинках, углах и промежутках — наслаждение. Здесь скапливаются текуче, по капле людские разговоры, любови, истории, радости.

Обожаю жить на границах. В местах, где всегда были попытки интимно завоевать друг друга, повлиять, надавить. В такие места нужно приходить спустя столетия — пожинать плоды. Это как с вином: В Черногории свое отлежали турки — страна до сих пор пребывает в лености, праздности и состоянии вечного завтра.

В соседней Хорватии венецианцы оставили томительную узость улиц, гримасы своих древних божков на дверях и стенах домов, и красоту, красоту, красоту. Она бесконечна, упоительна, она ошеломляет. Красота — самый древний гость и житель города. Она проскакивает в любой дверной задвижке, в садах, где розы величиной с голову ребенка, в львиной лапе, призванной вызывать хозяина дома стуком, в мраморных псах, стерегущих ворота вилл, в мучительно изящных чугунных решетках моста.

Острый запах рыбы и морских гадов на рынке у моря влечет к себе кошек, торговцев и истеричных женщин. Голуби, вторые, после горожан, хозяева Дубровника, приземляются всюду часто — компаниями: При приближении к городу морем, сквозь блюдца островов, вид крепостей отсылает не к итальянским берегам, а к Востоку и Азии.

Такие светлые каменные стены, могучие, как сам мир, бывают еще только там — где-то на Ближнем Востоке, в Средней Азии. Ясность и свет белого камня едва ли проигрывают солнцу. Спуск в старый город крутоват — узкая полоска лестниц, без конца пересекаемых переулками, обращает мысли к Китаю. Наверху миллион фонариков, самых разных, дивных, расписных, в череде вывесок и афиш. Город сказочен, невообразим, он сразу любим и нежен — так бывает при встрече человека, мгновенно становящегося родным.

Полеты во сне и под водой Горы — целая парадигма, что уж. Ни за что не предпочту их морю. Горы — не для страдающих гордыней. Их постоянное нависание — испытание всем демонам, павшим и не успевшим.

Давят, напоминают о том, что есть кто-то круче, сильнее, долговечнее. Море — та же стихия и та же непоборимость в ней. Но ее и побороть не хочется. Можно зайти, можно не заходить. А горы —. Сцепились, собрались вокруг — и. В степи есть свет, воздух и перспектива странно — все составляющие художественных картин.

Здесь есть намек на мир, полет, покой и освобождение. Хотя, возможно, конечно, страсть к степям — это наследственное. Мое новое семейство Миловичей родом отсюда. Один из каменных, разумеется, домов, западной стеной полностью переходит в скалу. Дому четыре столетия, граней, разделяющих его переход в природное состояние, за зеленью плюща давно не увидеть. К счастью, единственной на огромном пространстве посреди гор, конечно же, черных.

А еще — зеленого бора, тугих ароматов его хвои и небесной поверхности озер. Изумрудные ящерки под ногами, синеперые птицы среди ветвей, наглые сивые козлы, занявшие узкие ленты горного серпантина. Внизу, на побережье, страна кажется чем угодно: Настоящая Черногория, думаю, только в горах. И плевать, что точно такими же представляются и Кавказ и Анды: Балканы — славянский Кавказ.

Камень повсюду, но не торжествует, а мирно соседствует с тут и там проскакивающей жизнью деревьев и цветов. Постоянное ощущение Апокалипсиса, наваждением преследующее человека всю жизнь в больших городах, исчезает здесь вместе с клаустрофобией. Большой мир где-то вдалеке, этот — маленький — в самом начале пути, и жизнь его тут в самом разгаре.

И вот мы в этом горном Грахово — быстро, конечно, прозванном Горохово. Здесь поначалу такие картины То есть любое место за пределами МКАД, более менее заброшенное и прекрасное. Здесь я почти вылечилась от ностальгии — настолько пара битых бутылок возвращает в Русь. И вдруг посреди этого всего совершенства — итальянские пейзажи: Кукуруза, виноград, красивая корова, запахи — шалфей, полынь, мята, хвоя, источники с горной водой.

Но главное — это озеро у леса в горах. Вода в нем поднимается и опускается — часто-часто: И вот ты плаваешь прямо в платье, ундиной страшно и нелепоа под ногами остаются кусты и деревья. И ты понимаешь — что это же ведь не плавание. Миллионный город Возможно, это покажется невероятным, но красота здешних мест вызывает страшную депрессию, почти тошнотворную по своей силе. С чем сравнить — так это с беспрестанным перееданием блюд, самых прекрасных; перепиванием чудесной, к примеру, сангрии; перемазыванием ароматнейшими из масел и так далее и тому подобное.

Рано или поздно непременно содрогнешься от невозможности принимать это. Замучаешься, завертишься, истомишься отвратительным переживанием уже не своей дозы, не своей доли счастья и удовольствия.

Какое счастье, что мне не пришлось его выбирать. Нельзя схватить лишку счастья, оно вообще в этом случае уже чужое, как утащенная демоном жизнь, как расхищенный ворами дом, разваленный временем и растениями от неумелого пользования.

В общем, как ни прискорбно, но моя глубочайшая, затянувшаяся эмигрантская депрессия — результат пребывания в этом прекраснейшем из мест. Нырни в грот — и сходи с ума до рассвета от щедрости расцветок воды в каждый новый миг. Зайдешь в дом — там еще хлеще: Ласточки давно свили гнездо на крыше, жуки, размером с тыкву, глядящие на тебя, — их только по глазам и узнаешь на одноцветной поверхности ноутбука. Изумрудные ящерки, просящиеся в подружки, — это тоже все не из леса, а вполне по соседству.

Эта бесконечная сытость и последующее неизбежное ожирение — пугают и отвращают пуще чего бы то ни. Перспектива уснуть духом, замкнуться, заткнуть фонтаны с прекрасной тоской, томительных поисков нового; ужас успокоения, раннего ухода в ласку комфортом — это же смерть. Погребение в горячий уютный песок при жизни — вот те раз, съездил на курорт.

Ничто так не взволновало меня, как вид пустых разбитых бутылок в местной провинции. В сиротстве окружающей среды всегда есть место очищению, печали и поиску света. Вот почему и Апокалипсиса здесь не ощущается, нет и, возможно, не будет — здесь страдать не за что и не в кого превращаться, двигаясь по ступенькам вверх — преображения здесь никогда не наступит, потому что не на что встать, все здесь ровно, готово и спит.

Где есть картины, книги, чай, гашиш, иконы, мат, культура, боль и поиск, при этом сдобренные морем, открытыми пространством и возможностями. Мирзад и роза Перед поездкой в Рожайе мне снился сон. Я общалась с каким-то мужчиной, а потом положила рядом с ним, спящим, нежный цветок. Вроде это была роза. А может, и вовсе я с ним не общалась, и весь сон только и состоял из цветка и его сновидений.

Рожайе, Черногория — чайной ложкой влитый город в приграничное пространство гор. Выехать из Белграда, чтобы погранични-ки поставили в паспорт печати о въезде и выезде.